Свернуть
Очистить
Оформить заказ

Нико, Нико, Нико, Пиросмани...


Все в жизни имеет две стороны: добро и зло. 
Вот белая корова – это символ нежности,
спокойствия, любви... Белый цвет – 
это цвет любви... Черный бык – 
он дерется, орет – это война...
                                       Нико Пиросмани

Если перебрать все, что пишут о жизни Николоса Пиросмани те, кто его знал, и те, кто исследовал сказанное о нем, сопоставляя, приводя к логике, все равно точной биографической справки не получится. Как утеряно большинство его работ, так  и он – ускользнул куда-то в небытие, оставив после себя не жизнеописание, а некий миф-апокриф. Футуристы братья Зданевичи – Кирилл-художник и Илья – поэт, поляки по отцу и грузины – по материнской линии и их друг, художник француз Михаил Ле Дантю открыли творчество Пиросмани, стали его собирать и пропагандировать, собирая попутно и то, что рассказывали о художнике. Некоторые сухие факты совпадали с выразительными устными рассказами – и становились от этого боле выпуклыми, отрисованными, добавляющими к известному о Пиросмани. Другие – вступали в противоречие, и  в них обнаруживался поэтический вымысел, который все равно укладывался в легенду о художнике, потому был совместим лично с ним. В версиях разных людей о  его жизни – несовпадение по датам, смешение событий, которое превратило ее в  причудливую загадку. Такую же причудливую,  необычную, как манера его письма, как необычны обычные  люди и звери, обведенные его кистью по черной клеенке.

Тициан Табидзе
«Нико Пиросманишвили <…>  до того растворился в народе, что нашему поколению трудно уловить черты его индивидуальной жизни. Его будни так таинственны, что, пожалуй, ему придется остаться без обычной биографии» - сказал о нем поэт Тициан Табидзе.[1]

Ему не нужен был дом – только место, где можно переночевать. Изредка у него было свое жилье – полуподвал или даже подвал, или комната под лестницей с на скорую руку сочиненной «мебелью»: стол – ящик, топчан – несколько досок на кирпичах, керосиновая лампа, ведро с водой. Но откровенная нищета происходила не от отсутствия средств – бывало так, что средства имелись – просто этого было достаточно, чтобы работать, то есть жить. Жизнь находилась тут же, в картинах, которыми он уставлял свое жилище.

Часто он ночевал в духанах, где проводил время днем – его все знали. Главное его имущество – краски, кисти, тряпочки для их чистки – он носил с собой в угловатом чемоданчике, похожем на тот, с которым ходят бродячие артисты, на котором был нарисован человечек в цилиндре. Да и сам Пиросмани не мог остаться незамеченным: «<…> В портретах Пиросманашвили, даже сделанных под конец его жизни, угадываются черты лица красивого истинно грузинской красотой: смуглая кожа, большие черные глаза, густые брови, крупный орлиный нос над длинными усами. Высокий и стройный, он рано начал сутулиться, но голову откидывал назад, и когда он шел широкими шагами, не глядя по сторонам, гордо неся большую красивую голову, на него должны были оглядываться».  [2] Еще одна черта – свидетельство о должном самоуважении. Несмотря на лишения и полубездомный образ жизни, он был заметен своей аккуратностью в одежде. Ладо Гудиашвили отмечает, что и в поношенной одежде он сохранял подтянутость и элегантность. 

На последней фотографии он – такой же. Очень красивое, гордое, но очень усталое лицо. Когда-то Максимилиан Волошин сказал о себе: «Близкий всем, всему – чужой». Это было сказано и о Пиросмани. И от других, им подобных. Он не отторгал себя от мира, от собственно людей в нем, был дружен со многими, уважал и ценил теплоту этой дружбы (что, впрочем, не мешало ему вспылить через миг и уйти, хлопнув дверью, чтобы через пять минут позабыть о конфликте) – это видно по его картинам. Но он был и остался чужим дисгармонии, которой полон каждодневный быт. Поэтому на картинах его, отнесенных позже классификаторами искусства к жанру примитивизма – двумерных, но полных ассоциаций и обобщений, минимальной, но экспрессивной, драматической палитры – белила, охра, зелень, синева – жизнь принимает обличье, в котором она могла бы предстать перед Пиросмани, если бы полностью соотносилась с его представлениями о духовном идеале свободы и любви.

Не от мира сего…

Однако, если как-то сложились скользящие страницы его жизнеописания, составленного путем сопоставления того немногого, что выпало узнать биографам, искусствоведам и тем, кто вспоминал его в мемуарах – К. М. и И.М. Зданевичам, Т. Ю. Табидзе, Г.Н. Леонидзе, К. Г.  Паустовскому, Э.Д. Кузнецову и другим, то очень мало известно о том, что составляло собственно его человеческую натуру, его взгляды на искусство, его мировоззрение.  

Нико Пиросмани. Автопортрет
Все что могло бы рассказать о нем – переписка, его личные записи – тоже странным образом исчезло. Сестра сожгла письма, очевидно убоявшись чего-то, когда к ней стали приходить люди, расспрашивая о брате в пору, когда заинтересованность его живописью начала расти. Пропала и толстая тетрадь, в которой он делал какие-то записи. Осталось лишь то, что зацепилось в памяти соседей-очевидцев, то, что записали и потом опубликовали Зданевичи, воспоминания грузинских поэтов и художников, совсем еще молодых в пору их встреч с Пиросмани, да поэтические эссе, созданные фантазией писателей, – Кузьмина, Паустовского, Шкловского много позже его ухода …

У всех людей есть какие-то документальные подтверждения точных биографических дат – о Пиросмани неизвестна даже точная дата рождения. Назывались годы от 1851 до 1867-го, пока стрелка времени не остановилась против года 1862-го, но и это не вполне достоверно. Цифра возникла из другой, вполне уверенной даты: сохранилось медицинское освидетельствование при его поступлении на службу в Управление Закавказской железной дороги в должности таможенного кондуктора, где был указан возраст – 28 лет.

Он родился в Кахетии, в большом, зажиточном селе Мирзаани. Род Пиросманашвили потом сильно приуменьшился, но его родственники, хоть и дальние, до сих пор живут в том селе, и фамилия их звучит и пишется именно так. Отца звали Аслан. Мать – Текле.

Жизнь Пиросмани изначально складывалась так, будто судьба захотела дать ему максимум свободы от земного, чтобы в конце концов оставить его наедине с тем, что действительно любил, что очень рано стало частью его психологии – рисованию. И начала с семьи. Он рано потерял всех, кроме сестры Пепуцы, с которой долгое время потом состоял в переписке. Старшая сестра Мариам давно исчезла из его жизни – вышла замуж и уехала.

Нико забрала Эпросине Калантарова, знакомая матери, и заботилась о нем очень долгое время. Так Нико попал в Тифлис, который стал и остался городом Пиросмани. 

В 1935 году Павел Антокольский добавит свое поэтическое видение  образа той Грузии через его картины: 

<…> 
В больших шароварах серьезный кинто, 
Дитя в гофрированном платьице, девы 
Лилейные и полногрудые! Где вы? 
Кто дал вам бессмертие, выдумал кто?

Расселины, выставившись напоказ, 
Сверкали бесстрашием рысей и кошек. 
Как бешено залит луной, как роскошен, 
Как жутко раскрашен старинный Кавказ!

И пенились винные роги. Вода
Плескалась в больших тонкогорлых кувшинах. 
Рассвет наступил в голосах петушиных,
Во здравие утра сказал тамада.
                             («Нико Пиросманишвили»)

Кирилл Зданевич. 1969
Он рано начал рисовать, но не как рисуют дети – в качестве игры, развлечения. Он рисовал все, что видел, что попадало в периметр его зрения. Ему была уготована участь талантливого самоучки – не самая легкая. Но и не самая плохая. История всех искусств содержит немалый список тех, кто не был обременен академическим образованием, но навеки включен в число гениальных классиков. По крайней мере, его творческая оригинальность не искажена и не подавлена внешним воздействием, хотя из того немногого, что известно о натуре Пиросмани – это не так-то просто было сделать. Скорее всего, при малейшем давлении, стремлении наставника переделать его «под себя» он покинул бы стены любого, самого престижного учебного заведения. 

Говорят, что он пытался быть поваром, лакеем, но и тут ничего не вышло. Не состоялась его служба тормозным кондуктором на железной дороге. Он уволился и отсюда, и не потому, что было начальство плохое, а потому что его должностные обязанности, требовавшие дисциплины и собранности были несовместимы со свободным и вспыльчивым нравом.

Ему было 32 года, когда он попытался зарабатывать на жизнь продажей молока и мацони. Нашел компаньона – Димитра Алугишвили. Торговля пошла неплохо, расширилась, но «насмешливое счастье» Нико Пиросманашвили опять позаботилось о том, что бы он остался вне обычного человеческого хода судьбы. Что это было, в точности никто не знает: Димитра обвинял во всем Пепуцу с мужем, те говорили, что Димитра обвел непрактичного и доверчивого Пиросмани вокруг пальца. Есть третья версия – поэтическая. Одна опять же никак не подтверждена документально, однако то, что актриса Маргарита в его жизни существовала – подтверждает ее портрет и воспоминания очевидцев. 

Кирилл Зданевич пишет: «Певица и танцовщица кафешантана, француженка Маргарита, красивая и изящная, поразила воображение Нико. Он не мог придти в себя от изумления. Марго казалась ему прекрасным ангелом, спустившимся с неба. Счастливый Нико отдал ей свое сердце и, не раздумывая, все свое состояние. И тогда огромные черные глаза мадмуазель Маргариты в последний раз взглянули на Нико. Она навсегда исчезла, разбив жизнь художнику». Виктор Шкловский в очерке о Пиросмани, очевидно, исходя из записей Зданевича, так же дает романтическое объяснение его разорению: художник продал молочную лавку, чтобы завалить дом возлюбленной алыми розами. Однако есть только два современных свидетельства о ней, опровергающих эту версию: одно – бывшего приказчика Симона Попиашвили, второе – торговца цветами из дома напротив духана, где остановилась Маргарита, и ни в одном – ничего о «миллионе алых роз».

Нико Пиросмани. Актриса Маргарита
Знаменитую картину «Актриса Маргарита» он написал в 1909 году. «Когда я пишу погибших ортачальских красавиц[3] , я их помещаю на черном фоне черной жизни, но и у них есть любовь к жизни – это цветы, помещенные вокруг их фигур, и птички у плеча. Я пишу их в белых одеждах, я их жалею, белым цветом я прощаю их грех», – приводит его слова Зданевич. 

Такой же изображена и Маргарита. Черно-белая, холодная, на фоне синего неба, и темно-зеленой земли. Ту, которую Константин Паустовский в очерке «Бросок к югу» изображает подобной пожару – рыжеволосой, в алом платье, пьющей алое вино, Пиросмани рисует в тонах минимальной палитры, возвышая до ангельского духовного бесстрастия. «Ни намека на живую плоть, на кровь, текущую под теплой упругой кожей. Ее наряд, фривольный наряд певички из кафешантана – с этими полосатыми чулками, с этим срамным подолом до  колен, с этими пошлыми оборками вокруг груди – этот наряд утрачивает свою вульгарность, становится нарядом чистоты и целомудренности»[4] . Так видел женщин Пиросмани  и Ярослав Смеляков:

<…>Та актерка Маргарита,
непутевая жена,
кистью щедрою открыта,
всенародно прощена.

И красавица другая,
полутомная на вид,
словно бы изнемогая,
на бочку своем лежит.

В черном лифе и рубашке,
столь прекрасная на взгляд,
а над ней порхают пташки,
розы в воздухе стоят. <…>
                            («Нико Пиросмани», 1970)

Все-таки Пиросмани в очередной раз разорился, скорее всего, по совсем другим причинам. Он все меньше торговал, и все больше стоял у дверей лавки, часами созерцая пыльную улицу, мальчишек, женщин с детьми – течение тифлисской жизни, которая потом надолго задержится на черной клеенке картин. Мир казался обыденным всем, кроме него – его творчество тому полное и явное доказательство. Он возненавидел и торговлю,  и снова не потому что она была плоха, а потому что мешала ему, как когда-то железная дорога, как все, что становилось между ним и единственным смыслом его жизни.

Черная клеенка

Нико Пиросмани. Крестьянин с внуком
Грузинской национальной живописи изначально был свойственен монументальный строй, единственно способный передать пропитанный  национальным духом смысл  изображения, эпически крупного, как поэзия Шота Руставели. В XVIII – XIX веках он уступил место романтическим изображениям Грузии, насыщенным четкими этнографическими деталями, но декоративным, лишенным символизма внутренней жизни. Очевидно, сказывалось привнесенное влияние салонной европейской живописи, которая была востребована в домах грузинской аристократии.

В течение первых полутора десятилетия XX века мировое искусство переживало очередной культурный перелом. В России, а значит вместе с ней и в Грузии, этот перелом был явственно обозначен. Он требовал иного культурного языка, иных имен, в которых мог бы его зазвучать. В начале 20-х годов прошлого века Тициан Табидзе, вспоминая свои размышления тех лет определил поэта Важа Пшавела, композитора Николая Сулханишвили, художника Нико Пиросмани, режиссера театра и кино Константина Марджанова как основоположников новой грузинской культуры. По сей день Пиросмани числится родоначальником нового этапа в развитии грузинского изобразительного искусства, его творчество вернуло грузинскую живопись к истокам, отличительными чертами которых были монументальность, станковость, укрупнение и обобщение деталей, возводящее их до эпического символа. Это определило направление и манеру творчества Ладо Гудиашвили[5] , Мосе Тоидзе[6] , Давида Какабадзе[7]  и всех кто пришел в грузинское изобразительное искусство вслед за ним. 

Многие полагают, что он рисовал только на клеенке духана и потому, что это было единственное доступное ему полотно. Да, он часто рисовал не за деньги, а за бутылку вина, за тарелку супа и расплачивался своими картинами. Но со временем Пиросмани избрал основой для своих картин черную клеенку не ту, не из духана. Это была другая клеенка – для технических нужд: черная, испещренная бороздками или пупырчатая, с ярко выраженной фактурной поверхностью. Это открытие привело его к собственной технике живописи.

Сначала он перекрывал рисунком весь фон, потом нашел особые возможности этого материала. Там, где слой краски был тоньше, ее тьма и фактура начали сами «вмешиваться» в палитру. Продолжая работать на клеенке, все сильнее проникаясь обаянием ее черной маслянисто-матовой поверхности, Пиросманашвили стал использовать и саму эту поверхность.

Первой картиной, которая стала началом его собственной манеры письма «навыворот», которой, кстати, и ныне пользуются живописцы и графики, беря цветную основу для письма по ней и приглашая цвет грунта в общую палитру работы, стал «Кабан». Здесь художник, работая белилами по всему фону,  местами вообще не тронул краской клеенку – только чуть-чуть в некоторых местах, оставив в глубине светотеней исходную клеенчатую черноту.  Вероятней всего, изначально это не был результат свободного художественного поиска, а сказывалась ограничение во времени, которое отпускали ему заказчики. Но талант художника превратил «вопреки» в «благодаря», и стал для Пиросмани основой его оригинальной цветовой эстетики. Приглушенность красок, полный отказ от «открытых» тонов с их избыточной самостоятельностью была свойственна его колористической манере. Он стремился к точному определению предмета через цвет, но не всегда определял этот цвет напрямую. Он чувствовал, какую краску надо положить на черноту клеенки, чтобы полученный тон, «подменяя» собой исходный – зелень кинзы, белизну молока, пурпур вина – вызывал интуитивное его «ощущение».

Нико Пиросмани. Кабан

Поначалу он писал самодельными красками, потом покупал их в магазинчике Гекелера на Вельяминовской улочке, куда ходили все профессионалы. Молодой Давид Цицишвили, впоследствии профессор Тбилисской академии художеств, запомнил его по фразе, брошенной хозяином  магазина: «Вот ведь как удивительно – простой маляр, а всегда покупает самые лучшие краски».

Девиз академической живописи определяет рисунок как ее скелет. Говорят, сам Пиросмани отзывался об этом приеме пренебрежительно, называя таких художников «буквописцами». Он сам всегда писал очень быстро, на одном дыхании, сразу, не подкладывая под масло обозначения линий мелом или светлым карандашом, и никогда ему не приходилось сдирать масло и переписывать сделанное, как это бывало у других, даже маститых мэтров. Художник не нуждался в этом – интуиция таланта проводила его кистью, с подхваченной на нее необходимой краской, мазок той единственно верной длины и конфигурации, которая создавала детали, складывающиеся в образы, из образов – в общий замысел. 

Часто он писал на заказ, когда ему определяли сюжет. Могли дать исходный образец – лубок или  журнальную иллюстрацию, и вообще – дословно определить, что должно быть нарисовано. Свободный талант живописца это не отвращало и не пугало. Он повторял детали и композиционные приемы, он писал картины под одним названием с разными атрибутами, характерными для духанщиков – выходцев из разных областей Грузии: сбор винограда в Имеретии или сбор винограда в Кахетии – в них есть отличительные детали. Для духанщиков и торговцев его картины были лишь источником удачной рекламы. В музейных залах его картины теперь смотрятся по-иному, чем на стенах духанов, и изначальное их воздействие уже невозможно восстановить. Но, тогда, несомненно, для таланта Нико главным было стремление привести повседневную обыденную жизнь к гармонии, которую прозревал в ней он сам, через копоть действительности. И черная клеенка была ему в этом первой помощницей.

Нико Пиросмани. Жираф
Его животные – это не анималистическая галерея. Это – духи их, их гармонические начала. Видел ли он живого жирафа, льва, королевского оленя? Сомнительно. И тем более великолепно, что эти образы почти совершенны анатомически, но народный примитивизм стер «случайные черты», обнаруживая в них прежде всего тварей Божиих. «…далеко, далеко на озере Чад изысканный бродит жираф» [8] – Пиросмани не знал, что живет в ткани Серебряного века, но кто скажет, что крыло этой эпохи не коснулось его плеча…

Все обыденное, подпадавшее под его кисть, становилось предметом изобразительной поэзии. Натюрморты Пиросмани – не голландский великолепный набор разнофактурных даров природы: стеклянный виноград, шелковистые перья  небрежно брошенных на дерево столешницы цесарок, пахнущий цитрусом лимонный срез и прозрачная вода в тонкостенном бокале. На вывесках-натюрмортах Пиросмани нет ничего для гастрономических пристрастий Гаргантюа.

Минуя трехмерный натурализм и классические законы перспективы, из парадоксального сопоставления размеров – например, огромная, размером с соседствующую с ней рыбину, нитка чурхчелы рядом с уменьшенной во много крат гроздью винограда – рождалась объемность.  Это народный прием – близкое и дальнее изображается по принципу детского наива: что вблизи – то большое, что вдали – то маленькое. Удивительная скатерть-самобранка, все, что на ней, вынутое из черного пространства белилами, кармином и охрой, находится в ритмичном чередовании ближнего и дальнего, и тьма клееночного фона перестает быть плоской, приобретает свойства космической антрацитовой глубины. Бутылки вина, мясные туши, шампуры с шашлыком, куры, каравайной горкой лежащие на блюдах, освежеванные туши, в которых нет ничего от животного каннибализма, бутыли, рога для винопития, блюда с персиками и уложенными вкруговую грушами, пучки зелени – все лишено весомости как признака земного притяжения, но гармонически размещено внутри цельной композиции. И происходит чудо, и еда превращается в яство, а развеселое застолье духана – в  приглашение к одухотворенной трапезе.

Нико Пирсмани. Вывеска пивной Закатала
Вывесок Пиросмани сохранилось немного. Единицы. Каждая из них – произведение искусства. С одной стороны, оно восходит к старинной вывеске с ее приемами, сложившимися в народном творчестве, с тех пор как некто обозначил в первый раз назначение своего заведения, изобразив его краской на куске жести. С другой стороны вывеска, как и все, созданное Пиросмани, несет в себе заряд невероятной одухотворенности. Искусствовед Лилия Ратнер[9]  отмечает, что «для Пиросмани вывески были не чем-то вторичным, прикладным, не способом добыть хлеб насущный и стакан вина. Это тоже были равноправные изображения, только воздействовали они графикой букв и их смысловой сущностью»[10] .  Использование в вывеске шрифта, как части изображения – не новаторство, это, безусловно, традиционализм. «Вывески - это своего рода презентация заведения, его, так сказать, фасад. Но может быть, еще и “письмо” к зрителю, личное и даже интимное, когда важен не только смысл надписи, но отношения между буквами, подчас очень сложные. Особенно это относится к грузинским надписям, которые, будучи включенными в поле изображения, становятся как бы действующими лицами картины. <…>Независимо от того, пишет Нико Пиросманишвили фреску, картину или вывеску, все эти формы больше, чем изображенное на них»[11]

Нико Пиросмани. Бездетный миллионер и бедная с детьми
Пиросмани рисовал каждодневную красоту тифлисской жизни: «Миллионер бездетный и бедная с детьми», «Дворник», «Кинто», «Ишачий мост», «Кутеж с шарманщиком Датико Земель», «Крестьянка с детьми дет за водой», «Свадьба в Грузии былых времен», «Девочка с воздушным шаром», иногда эти изображения сопровождались пояснительными подписями – аббревиатурой имени заказчика или пояснением – развернутым название или почти лозунгом по поводу Пасхального праздника, пожелания доброй жизни, или замечательное, известное: «Да здрастуите хьба солнаго чьловека!» – все могло быть написано на трех языках – русском, грузинском армянском, трех языках Тифлиса. «Хлеб и вино – главные герои застолий Пиросманишвили. Хлеб всегда изображается на первом плане. Он светится, сияет изнутри, так же, как и кувшины с вином. Чутье художника подсказало ему, что Хлеб и Вино, Тело и Кровь – это центр жизни. И это сделало его застолья почти сакральными, а его героев – почти святыми. Так жизнь превращается в Евхаристию, в благодарение»[12] .

С чем он ушел…

Михаил Ле Дантю
Очарование старого Тифлиса, той Грузии живо в двух сотнях картин, которые сохранила для нас судьба – а должно их было быть, как предполагают искусствоведы и историки не менее тысячи! Ведь последние 25 лет своей жизни он более ничем не занимался, лишь рисовал, что собственно, и составляло саму его жизнь. Европа совсем недавно открыла для себя  таможенника Анри Руссо, имя которого сейчас упоминается вместе с именем Пиросмани, как двух самых ярких представителей примитивизма. Россия начала XX века переживала духовную революцию Серебряного века. Естественно, что такая же уникальная фигура была ожидаема в ее огромных пределах. Его искусство заметили в 1912 году братья Зданевичи и художник Ле Дантю.

…В трактире «Варяг» стены были увешаны картинами Пиросмани: «Царица Тамар», «Отшельник с ружьем», «Ираклий II», «Шота Руставели», «Пастух в бурке» и еще другими, оконные стекла несли изображения яств – вареная курица на тарелке, бутылка вина, шашлык на шампуре, зелень. Тогда Ле Дантю  произнес: “Да это современный Джотто!” Кирилл Зданевич: “Мы вошли в большой и просторный зал трактира. На стенах висят картины... Смотрим на них изумленные, растерянные – перед нами живопись, подобной которой мы не видели никогда! Совершенно оригинальная, она была тем чудом, которое мы искали. Кажущаяся простота картин была мнимой. В них легко можно было разглядеть отзвуки древних культур Востока, но традиции народного грузинского искусства преобладали”».

Друзья стали искать и собирать картины Пиросманашвили, разыскали его самого. Они застали его за работой и объявили ему, знает ли он, что он великий художник. Нико смутился, затем решил, что это не более чем насмешка, но они стали горячо рассказывать ему о себе. Он выслушал, потом начал отвечать на их вопросы, увлекся  и почувствовал в них собратьев по художественному делу. В конце, прощаясь, сказал, что никогда не забудет эту встречу и разговор.

1912 год – начало последнего акта драмы под названием «Жизнь Нико Пиросмани». Он развивался быстро и был кратким.

Илья Зданевич. 1912
В 1913-ом приехал Илья Зданевич, рассказал, что Дантю поместил в одной из парижских газет статью о Пиросмани и сделал в Москве доклад для студентов. Мирискусник Михаил Ларионов в интервью «Московской газете» от 7 января 1913 года среди будущих участников готовящейся выставки «Мишень» назвал имя Пиросмани: «Его своеобразная манера, его восточные мотивы, немногочисленные средства, с которыми у него достигается так много – великолепны».

У Нико была своеобразная слава – она скользила как-то рядом: он узнавал, что о нем пишут статьи, и читал их. Духанщики продавали теперь за большие деньги его картины, которые он в свое время отдавал им за гроши, не торгуясь, – часто не от бедности, а из чувства собственного достоинства – он был выше торжищ и мог, если хотел, отдать свое творение даром.

Потом началась Первая Мировая война, и значение искусства вообще отошло на второй план. Дела у торговцев шли все хуже, духаны и винные погреба закрывались, поначалу временно, но от этой временности тянуло неприятным постоянством. Стало все меньше заказов, а за жилье, даже самое непритязательное надо было платить. Умирали поэты, с кем, по преданию, по рассказам он был знаком: Акакий Церетели, Шио Мгвимели. Умер Важа Пшавела. По тому же преданию, Пиросмани был одним из тех, кто выносил тело поэта из его квартиры, где Нико бывал.
А триумфальная жизнь его картин продолжалась, по-прежнему никак не совмещаясь с его жизнью. Пятого мая 1916 года в Тифлисе состоялась скромная выставка его картин. Она продолжалась только один день с полудня до 4 часов, был ли на ней сам Пиросмани – неизвестно. Если не был, то наверняка читал хвалебные отзывы в газетах.

И все же его свободная, народная натура не вписывалась сообщество профессионалов. Они жили своим кругом, имели своего зрителя. Нико же  хотел, чтобы красоту мира, каждого его дня видела вся многосословная Грузия.

Нико Пиросмани. Праздник

Однажды, как воспоминает Ладо Гудиашвили, его пригласили на заседание общества грузинских художников. Он сидел, «сложа на груди руки, и застыло, окаменело смотрел в одну точку. Его лицо выражало тайную радость и большое удивление. Так он сидел на протяжении всего заседания и не обронил ни единого звука. По окончании заседания он сказал: “Так вот, братья, знаете что, мы обязательно должны построить большой деревянный дом в сердце города, чтобы всем было близко, построим большой дом, чтобы собираться вместе, купим большой самовар, будем пить чай и говорить об искусстве. Но вы этого не хотите, вы совсем о другом говорите”, – проговорил он спокойно и тихо» [13].

В другой раз к нему в полуподвальную каморку под лестницей пришли Мосе Тоидзе и Ладо Гудиашвили. Они беседовали, и Пиросманашвили вдруг сказал, что хотел бы устроить в центре Тифлиса на Головинском проспекте выставку, которую увидела бы вся Грузия….

Ладо Гудиашвили
А затем случилось то, что стало началом эпилога его жизни. В июне грузинская газета «Сахалхо пурцели» опубликовала его портрет и репродукцию картины «Свадьба в Грузии былых времен». Подпись: «Нико Пиросманашвили, народный художник». Газету посмотрели многие, передавали из рук в руки. Спустя месяц в той же газете появилась публикация, которая ошеломила и раздавила Нико. В карикатуре, помещенной там, был изображен Пиросмани с кистью и перед холстом. На холсте угадывался его «Жираф». Сходство было безусловным и саркастически-комичным: автор одел Пиросмани в широкий балахон ниже колен, из-под него торчали длинные худые ноги, похожие на птичьи лапы. Рядом стоял неопознанный критик и наставлял его, пятидесятилетнего: «Тебе нужно учиться, братец!.. Человек твоих лет еще много может создать… орфического… лет через двадцать из тебя выйдет хороший художник… Вот тогда мы пошлем тебя на выставку молодых»[14] .

Кому и зачем понадобилось так ославить Пиросмани, на чьей совести теперь вечно лежит это злодеяние – неизвестно. Есть  предположения, но дело не в этом. Над ним смеялись, знакомые говорили с ним сдержанно, опустив глаза, – ведь он был публично опозорен. Духанщики не хотели отдавать ему заказы, ехидно предлагая ему, чтобы кормили его те, на чью сторону он, по их мнению, «переметнулся», и здесь скользила некая сословная ревность. 

Это было предательство, весь трагизм которого и его последствия для Пиросмани вряд ли учитывал тот, кто учудил эту жестокую шутку. Она стала ударом, после которого оправиться он не смог. Он замкнулся, ушел в себя, но часто напевал одни и те же стихи: 

«Этот мир с тобой не дружен,
В этом мире ты не нужен…

или другие:

Братец ты мой, Никала, 
К чему тебе эта житейская суета?
Обителью тебе станет рай.
И все тебе там будет,
И жить будешь одной семьей
С архангелами Михаилом и Гавриилом…»[15] .

Однако по свидетельствам искусствоведов, он продолжал писать, и живопись его претерпела удивительные изменения. Он начал работать по рыхлому пористому картону, на котором масляная краска становилась матовой, похожей на темперу. Оттого изображение сделалось еще более прозрачным, тонким, теплым, в отличие от контрастного, холодноватого – на черной клеенке.

Нико Пиросмани Раненый солдат
Изменились сюжеты, оторванные от потребностей духана. Теперь это были «Раненый солдат», «Сестра милосердия», единственное известное изображение городской жизни «Фаэтон у столовой». Он продолжался учиться у всего, с чем сталкивала его жизнь, и не последнюю роль сыграли в этом его встречи и знакомства с профессиональными художниками, поэтами, людьми с той стороны города и жизни.

Заказы доставались все труднее, а ему становилось все тяжелее ходить по городу  в их поисках. Он был болен – известно, что с молодости Пиросмани был весьма склонен к простудам и легочным заболеваниям. Он угасал, стал больше пить. Известен случай, как, получив большой заказ на роспись винного погреба, он запил и исчез. Кола Русишвили, хозяин погреба нашел его и запер на месте работы, подавая через окошко еду и вино, пока Пиросмани не закончил роспись. И так далее. 

Приезжавшие к нему в последние один-два года художники вспоминали, что он часто не мог вспомнить их, был рассеян, речь его иногда становилась бессвязной. Иногда искра прежнего Пиросмани вспыхивала в нем и тут же быстро гасла. Он продолжал работать, но все меньше. Так длилось последние два года.

На Пасху 1918 года его сосед Майсурадзе после долгого отсутствия Пиросмани – три дня никто не видел, чтобы он выходил из своей полуподвальной каморки, спустился к нему. Художник лежал на топчане полуживой, не узнавал соседа, но повторял, что ему плохо. Майсурадзе послал за фаэтоном, художника увезли в больницу, но – поздно.

«7 апреля 1918 года доставлен в приемный покой мужчина неизвестного звания, бедняк, на вид 60 лет. <…> в тяжелом состоянии, с отеками всего тела, со слабым пульсом, без сознания и через несколько часов, не приходя в сознание, скончался. Дежурный врач Гвесилиани»[16] . Занавес.

Нико Пиросмани Олень
Его погребли на Кукойском кладбище святой Нины в углу, где хоронили безродных и бездомных бедняков, и потому место захоронения точно неизвестно. Он неизвестно когда пришел и ушел так же – в неизвестное место земли.

Так окончилась жизнь одного из величайших художников XX столетия, о котором до сих пор слагают стихи, и прославленная  грузинская певица поет о нем на весь мир печальные и зовущие слова: «Нико, Нико, Нико Пиросмани, если б ты меня когда-то встретил...» 

А сам Нико Пиросмани сейчас живет одной семьей с архангелами Михаилом и Гавриилом и пишет для них свои райские картины, ибо вряд ли для него Рай оказался бы Раем без ежедневного живописного труда…



  1. Т.Ю.Табидзе. «Нико Пиросмани». Сб. «Статьи, очерки переписка». Тбилиси, 1964. С. 170.
  2. Э. Кузнецов. «Пиросмани». Л., «Искусство», 1984. С. 52.
  3. Под «погибшими ортачальскими красавицами» Пиросмани подразумевает девиц легкого поведения. Ортачали – район Тифлиса.
  4. Э. Кузнецов. «Пиросмани». Л., «Искусство», 1984. С. 36.
  5. Гудиашвили Владимир (Ладо) Иванович (1896 – 1980) – живописец и график, Народный художник Грузинской ССР.
  6. Тоидзе Моисей Иванович (1871 – 1953)¬ – живописец. Народный художник СССР, действительный член АХ СССР.
  7. Какабадзе Давид Нестерович (1889 – 1952) – живописец, теоретик и историк искусства.
  8. Стихотворение Н. Гумилева «Жираф».
  9. Лилия Ратнер – искусствовед, художник, член Союза художников РФ, преподаватель истории искусств Православного общедоступного университета им. отца А. Меня.
  10. Лилия Ратнер. «Пиросмани. Между вывеской и иконой». http://dorvmeste. info
  11. Там же.
  12. Там же.
  13. Там же.
  14. Цит. по.: Э. Кузнецов. «Пиросмани». Л., «Искусство», 1984. С. 194.
  15. Там же. С. 195 – 196.
  16. Там же. С. 7.

Елена Кузина
09.01.2016
Закрыть
Мы переехали!

Ждём Вас по адресу:
Плотников переулок, 12
Больше не напоминать
Яндекс.Метрика